2003 и 2004 год мне пришлось провести на Украине, в городе Кривой Рог, куда я был отправлен ухаживать за тяжело больной бабушкой. Надо понимать, что это был за город. Жесткий, промышленный, грязный, с экологией полный швах. Никакой особой культурной жизни там тоже не замечалось. По крайней мере, по части искусства. Никаких галерей и один чахлый музейчик с нафталиновыми работами художников-пенсионеров. Граффити не было. Вообще. Даже краски не было. Ее приходилось заказывать из соседнего Днепропетровска (теперь Днепра). Хотя Кривой Рог — город немаленький, 800 000 жителей всё-таки. И что мне оставалось делать, как не то же самое, что и в Москве? Сперва так и было — добыв некоторое количество краски, я создал несколько работ. Их моментально заметили. Но все равно с таким привычным медиумом было сложно. Я стал искать что-то новое, что-то, что будет более органично вписано в контекст. Как и у многих, мой уже умерший дед и больная бабушка накопили за жизнь кучу барахла. Советское скопидомство. В гардеробе у деда, например, я нашел больше сотни рубашек. Но важнее и интереснее были материалы, бросовые, но почему-то, зачем-то нужные моим предкам и накопленные ими. Крышечки из фольги от кефира, засвеченные фотопленки, спичечные коробки, обложки от толстых тетрадей, клеенки, отрезы тканей, лоскуты, обрезки линолеума, трубочки от капельниц (ну, это понятно для чего — из них мой дед плел своих фирменных рыбок для брелоков). Выкинуть жалко, надо как-то использовать, раз уж дед с бабушкой столько лет это собирали. Такая отсылка к эпохе тотального дефицита.

Каким-то образом я познакомился со степлером. Не канцелярским — строительным. Стал делать ассамбляжи. На деревьях, в лесах. По факту, правда, это были не леса, а посадки в зонах обрушения (Кривой Рог испещрен шахтами чуть ли не по всей территории, там добывают железную руду) и небольшие заросли на отвалах (искусственные холмы, созданные из пустой породы). Это был разворот на 180 градусов. Если граффити и стрит-арт стараются располагаться в максимально заметных местах, то мои работы из дедушкиного / бабушкиного хлама и моих окурков (их тоже решено было пустить в дело) мог вообще никто никогда не встретить. Ну, случайный путник, шатающийся по отвалам, мало кто. Таких предполагаемых зрителей я называл «Случайно избранные». С фотофиксацией было сложно, многие работы я делал только ради процесса, медитативной, монотонной практики, некоторые удалось заснять, но на чужой, соседский фотоаппарат с низким разрешением. Вернувшись в Москву, я продолжил серию уже в местных лесах, поняв, что хлам — он и есть хлам, и необязательно ему быть собранным твоими предками и согретым теплом их рук. Не так уж все это сакрально. Можно использовать свой. В дело шло все — те же обрезки ткани, кожзаменителя и линолеума, жесть от пивных банок, обрезки ковролина и пенок для йоги. Уход в леса. Та же идея — не стремиться навязать всякому прохожему свое творчество в сутолоке города, где ему часто суждено потеряться в визуальном мусоре, конкурируя с другими шумами, а внезапно ошарашить какого-нибудь лесника или грибника странной работой в месте, где он точно не ожидал что-то подобное встретить.

Символично, что однажды таким «случайно избранным» оказался мой приятель и один из любимых художников — Андрей Кузькин, делавший свой перформанс в районе Опалихи и наткнувшийся на мою рекурсивную работу «Кто щелкает». Случайные зрители, «случайно избранные» существуют.

‍